Контакты

+7 915 749-43-75
Этот адрес электронной почты защищен от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра.

Центр спасения медведей (IFAW):

+7 910 930-97-38
Этот адрес электронной почты защищен от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра.

Почтовый адрес:
172862, Россия,
Тверская область,
Торопецкий район,
п/о Пожня, д. Бубоницы

Translate

Chinese (Simplified) English French German Italian Japanese Spanish

Сохранить страницу

Книги В.С. Пажетнова

Новинка!
Oбновленное (третье) издание биографии Валентина Сергеевича Пажетнова «Моя жизнь в лесу и дома».
Отличительные особенности этого переиздания:книга оформлена ЦВЕТНЫМИ иллюстрациями замечательного друга и удивительного художника-анималиста Вадима Горбатова; добавлены НОВЫЕ рассказы о жизни и работе семьи автора на Тверской земле; увеличен формат издания, что делает его прекрасным ПОДАРКОМ для всех, кто интересуется дикой природой.

Другие книги

Схема проезда

Сувенирная лавка

Предлагаем вашему вниманию сувениры с символикой биостанции:

Посетить лавку

Биологическая станция «Чистый Лес» создана с целью проведения научных исследований и осуществления эколого-просветительской деятельности.

Биостанция является особо охраняемой природной территорией.

Сохранение природного и культурно-исторического наследия края, а также простого уважения к земле, на которой мы живем, является основной задачей работы биостанции.

Соблюдение правил поведения на территории биостанции является необходимостью, определяемой специфичностью деятельности биостанции.

Моя жизнь в лесу и дома

Моя жизнь в лесу и дома - часть 2

читать часть 1

Конец моему бродяжничеству пришёл через неделю. Накануне мы собрались ехать в Ростов. Конечно, сделать это можно было, только пересаживаясь с одного грузового поезда на другой. Но это нас не смущало, так как уже была практика поездки в сторону Воронежа. До Воронежа мы не доехали, высадились в Россоши и два дня провели в этом городе.

Я для своих новых товарищей был обычным попутчиком, так как они уже побывали в Ростове до этой поездки дважды. Мне они сказали, что на ростовском рынке можно неплохо поживиться, но нужно будет “положить карту”, т.е.“зарегистрировать” свой приезд у бездомников, которые “пасут” рынок. Мне совсем не хотелось ехать в Ростов. Но я был уже повязан со своей компанией особой системой социальных отношений, в основе которой лежит жёсткое правило “как все, так и ты”, нарушение этого правила грозило серьёзной расправой. В данном случае я не принадлежал самому себе, должен был ехать в незнакомый мне город, неизвестно где там проживать, кормиться воровством или подачками.

Заканчивался август. Сейчас стыдно признаться, но я больше думал о том, что мне нужно идти в школу, нежели о беспокойстве и состоянии моих родителей по поводу моего отсутствия дома. В школу я всегда ходил с удовольствием и сознанием того, что там смогу получить сведения о природе и древней истории людей. Нужно было принять решение, а я никак не мог собраться с духом и объявить своим напарникам о том, что не поеду с ними в Ростов. В день отъезда, когда мы находились на вокзале, дожидаясь “товарняка”, я решился отказаться от поездки, о чём и заявил своим товарищам. Моё заявление вызвало у них непонятное для меня в то время злобное возмущение. Дело едва не закончилось дракой. Но я твёрдо стоял на своём, вооружившись куском толстой железной проволоки, готовый решительно отстаивать своё решение в любом случае. Обозвав меня перелинявшим фрайером (в то время “фрайер” было очень обидным прозвищем) и обложив многоэтажной бранью, троица удалилась, а я остался стоять, всё ещё не веря в то, что наша размолвка обошлась для меня благополучно. Я был свободен.

Нужно было возвращаться домой, и я пошёл от товарной площадки к зданию вокзала. Неожиданно прямо передо мною оказался отец! Не знаю почему, но я мгновенно “нырнул” от него в щель под забором, который ограждал вокзальную площадку, и хотел убежать. Забор был сделан из металлических прутьев. Отец что-то крикнул мне. Я остановился, оглянулся и замер, глубоко потрясённый увиденным. Кадровый офицер строгой военной выправки, образованный и мудрый отец, каким я его знал, превратился в другого человека. За решёткой стоял сгорбившийся, пожилой человек с поседевшими до белизны висками, державшийся двумя вздрагивающими руками за железные прутья. Особенно поразили его глаза, полные глубокой печали и безысходности от того, что я оказался для него недоступным, что я могу снова уйти в неизвестность. Я с трудом пролез в ставшую вдруг узкой щель под забором, удивившись тому, что проскочил в неё, удирая от отца, в одно мгновение, и попал в тёплые, крепкие объятия. Это мгновение соприкосновения с отцом на всю жизнь осталось у меня в душе глубокой радостью и беспокойством одновременно, которые слились в единое целое чувство, чувство, которое я никогда так и не смог объяснить самому себе и поделиться им с другими. Дома нас ждала мама. Потом я узнал, что отец, только ему известными путями отследил моё “вольное” проживание в городе, заплатил из нашего более чем скромного семейного бюджета за украденные доски и пришёл на вокзал в рабочее для него время, чтобы перехватить мою поездку в Ростов. Родители работали на режимном заводе и могли остаться дома только по особому разрешению руководства.

Для отца осталось неизвестным место нашего пребывания на чердаке. Об этом я рассказал ему сам, так как был твёрдо убеждён в том, что он не сделает ничего такого, что может помешать “пацанам с улицы” (так он их называл) пользоваться чердаком. А я усвоил, что бродяжничество и бездомность вовсе не являются такими романтичными и безобидными, как в книжке про Тома Сойера и Гекльберри Финна.

Особое удовольствие охота доставляла зимой, по снегу. На снегу, как в раскрытой книге, были видны следы всей живности, которая обитала в тех краях. Около лесополосы цепочками, пересекаясь друг с другом, легли следы-дорожки стайки куропаток. Здесь же, рядом, аккуратно отпечатался след скрадывавшей куропаток лисицы. Куропатки вовремя обнаружили своего врага и взлетели, взрыхлив крыльями снег в том месте, где они поднялись на крыло. Здесь лисица постояла, потопталась, наверное, нюхала запах, оставленный куропатками, развернулась и ушла от лесополосы на поле - мышковать. На чистом поле чёткой нитью прочертились витиеватые петли её следов, как будто искусная мастерица выстрочила на белоснежном покрывале редкие кружева по рисунку, лишь однажды выполненному по снизошедшему на неё свыше наитию. Между петлями то тут, то там возвышались снежные холмики: в этих местах лисица копала снег в надежде выловить мышь. Около одного такого холмика я заметил маленькую застывшую рубиновым кристалликом капельку крови: тут рыжей труженице удалось добыть мышку.

Не простая жизнь у диких зверей. Много и старательно нужно трудиться, чтобы обеспечить себя пищей и найти надёжное убежище, чтобы выжить в зимний период, когда каждый день может иметь решающее значение. Чтобы прокормиться, нужно обладать хорошими навыками. Но самая большая опасность для рыжей красавицы - охотники и обученные для охоты на неё собаки. Часами может “висеть” в морозном воздухе монотонный, заливистый, как набатный колокольный звон, лай-гон породных гончаков, выводящих след “красного зверя”. Вот когда лисице нужно проявить сноровку и использовать весь свой опыт и сообразительность, чтобы уйти от смертельно опасного преследования. Молодым зверям это удаётся редко. Но не раз побывавшая под гоном лиса - не частая добыча охотников. О “лисицах-профессорах” охотники-гончатники могут говорить часами, перебирая в памяти все мелкие нюансы гона такого зверя.

На охоте я лишь однажды видел рядом с собой волка. Подошёл к глубокому оврагу, остановился, размышляя о том, как мне лучше перебраться на другую сторону, как вдруг в глубине оврага что-то шевельнулось. Из под куста поднялся и неторопливо вышел на середину крутого склона волк. Остановился, повернул голову и спокойно уставился на меня немигающими глазами. Нас разделяло не более 50 метров. До этого случая я никогда не видел живого волка на воле. Светло-серого цвета шкура, с тёмной полосой по самому центру спины, с рыжим подпалом по брюху, острые, широко поставленные уши на крупной, не собачьей, голове, спокойный, ничего не выражающий взгляд, повислый, пушистый хвост. Стройный, изящный зверь, существо, извечно жестоко гонимое человеком, доверчиво стоял передо мной. Волк заворожил меня так, что я, очарованный красотой и явлением представшей передо мной картины, замер и, кажется, перестал дышать. Волк постоял одно мгновение, повернулся, спокойно, без всякого напряжения вылез из оврага и исчез. Я начал медленно приходить в себя, ощущая руки, ноги, висевшее тяжестью на плече ружьё, гулко колотившееся под рубашкой сердце, вдруг задувший прямо в лицо сильный ветер и сознание того, что я широко и глупо улыбаюсь. Почему волк лежал в овраге один? Почему так безбоязненно, спокойно вёл себя? Эти вопросы так и остались у меня без ответа, несмотря на то, что я неплохо изучил за свою жизнь поведение этого замечательного хищника.

Всецело отдаваясь в свободное время охоте, этому благородному занятию, позволявшему мне соприкасаться с потаённым миром дикой природы, как бы растворяться в нём всем своим существом, я решил непременно посвятить себя этой профессии. Не имея должного представления о зависимости человека от общества, от законов “человеческой стаи”, я думал, что смогу жить в лесной глуши, в одиночестве, познавая суровые законы выживания в диком мире, выживания на острой грани, отделяющей бренное пребывание на земле от вечности. Мне представлялось, что только вдали от человеческого общества, в таёжных дебрях можно жить свободно, как дикий зверь, не подвергая себя тем обязанностям и обязательствам, которые навязывает человеку жестокий закон общества: «жить так, как все, или быть униженным и уничтоженным…». В ту юную пору я ещё не представлял себе всей глубины законодательного лицемерия и лишь с годами узнал, что законы, создаваемые человеческим обществом, могут наказать добро и оправдать зло. Только нужно умело ими пользоваться.

Осенью 1955 года нас, призывников, увезли на Дальний Восток, в Приморье. Специальный поезд состоял из двух десятков обычных грузовых вагонов, точно таких, в каких во время войны возили солдат. По обе стороны от дверей вагона были оборудованы двухъярусные нары. С каждой стороны находилась круглая, чугунная печка. Помещение, таким образом, состояло как бы из двух половин, каждая из которых жила своей маленькой жизнью. Каждый вагон сопровождал старшина с автоматом, следивший за порядком в пути следования. Переходить из одного вагона в другие строго запрещалось, да в этом и не было надобности - три десятка молодых ребят из одной области вполне обеспечивали для себя в пути и работу, и досуг.

Путь оказался долгим, но интересным. Сибирь встретила необозримыми лесами. Особенно запомнился Байкал. Железнодорожный путь был проложен у самого озера. На остановках мы выбегали к воде, восхищались её чистотой, наслышавшись о том, что Байкал - самое чистое в мире море-озеро. Поразили воображение многочисленные (более 50!) туннели и крутые подъёмы. Едва паровозик протаскивал наш состав через один туннель, как вновь попадал в другой. А, осилив с натугой и чёрным дымом один подъём, в скором времени подъезжал к другому. На четырнадцатый день пути мы прибыли во Владивосток. Через три года, закончив службу, я ехал обратно уже по новой дороге. Пассажирский поезд вёл электровоз. Промелькнули несколько туннелей, далёкая и недоступная береговая линия “Седого Байкала” и - никакой романтики!

Служить я попал в специальный артиллерийский дивизион, охранявший военный аэродром под Уссурийском (в то время город Ворошилов). Едва началась служба, как меня определили в артиллерийскую мастерскую, где я начал работать сразу по всем своим специальностям. При первой возможности, без всяких сложностей, получил новые права шофёра, объяснив причину утраты шофёрских прав “на гражданке”.

За мной закрепили машину ПМ-1 (походная мастерская), в которой я оставался полным хозяином в продолжение целого года. Выполнял пристрелку и ремонт стрелкового оружия, работал по обслуживанию зенитных орудий, занимался зарядкой аккумуляторов и многим другим. Приходилось работать и на аэродроме, выполняя работы сварщика. Около мастерской, находившейся у самой границы огороженного колючей проволокой дивизионного парка, - здесь стояли зенитные орудия, - оказалась маленькая деревянная кузница, в которой давно никто не работал. В ней оказались вполне исправный горн и ящик с набором кузнечного инструмента.

Конечно, через несколько дней, в свободное время, я развёл горн и сделал кочерёжки в котельную и столовую. Мои кузнечные способности были замечены, и пришлось делать кочерги, совки и специальные скребки для очистки грязи с обуви по заказу - для домиков командного состава дивизиона. Командир отделения связи капитан Немчинов, который пользовался у солдат особым авторитетом, так как занимался со специальной группой боевым самбо, попросил сделать ему охотничий нож. Для этого он принёс клинок самурайского меча без ручки. Я отковал из него два ножа, а сержант Валерий Лолетин, работавший до призыва в армию на Сталинградском тракторном заводе слесарем-лекальщиком, закалил эти ножи с отпуском на раскалённом кирпиче по цветам побежалости. Такой отпуск, с применением кирпича, я видел впервые. Ножи получились отменного качества. С оружейных складов города Ворошилова привезли ещё несколько самурайских мечей, также без рукоятей, и нам пришлось сделать офицерам по их заказам две дюжины охотничьих ножей разной длины. Один из них я оставил у себя, и он исправно служил мне много лет. Расстался с этим ножом в 1982 году, “продав” его за пятак в день рождения охотоведу, переезжавшего из Центрально-Лесного заповедника, где я работал, на Кавказ.

Случилось так, что первого не зоопарковского медвежонка я увидел в Приморье. В то время я работал на транспортной машине-вездеходе. В начале июня меня командировали на две недели в леспромхоз - возить лесников на лесосеку. За это из леспромхоза для нашей части должны были выдать доски. Ближайшая дорога на лесосеку вела вброд через реку Суйфун. Накануне одной из поездок прошёл ливень. Когда мы подъехали к броду, стало ясно, что переехать на другую сторону реки на нашей машине невозможно. Высокая грязно-жёлтая вода тащила на себе брёвна, доски, кусты, ярко-жёлтую железную бочку и прочий мусор. Я стал разворачивать машину, чтобы поехать в объезд, когда из кузова кто-то крикнул: “Смотрите, медвежонок!” В кузове зашумели, задвигались лесники. Я выскочил из машины, но не сразу понял, куда нужно смотреть. Тот же голос крикнул: “Вон он, на дереве!” По самой стремнине плыло вырванное где-то в верховьях реки огромное дерево, и на крючковатых корнях его, на самом верху, примостился маленький зверёк. По горбатому силуэту и круглым, как вареники, ушам в нём безошибочно угадывался медвежонок. Течение поднесло дерево к броду, и оно зацепилось сучьями за каменистое дно. Дерево дёрнулось, остановилось, вода бурунами закипела в густых ветках. Ствол качнулся, ещё раз дернулся, медленно развернулся поперёк течения и перевернулся на бок. Медвежонок вместе с корнями, на которых сидел, скрылся в пучине. В машине все вскочили. “Вон он, плывёт!” Ниже по течению от застрявшего на мели дерева то показывалась, то исчезала чёрная головка. Я побежал вниз по берегу в надежде как-то помочь малышу. Метрах в ста ниже брода река делала плавный поворот, и медвежонка начало сносить к нашему берегу. Добежав до этого места, я сбросил сапоги и прыгнул в воду. Медвежонок то исчезал, то выныривал из воды, видно было, что он уже выбился из сил. В несколько взмахов я подплыл к нему и ухватил за бок, около холки. Зверёк мгновенно развернулся и цепко обхватил мою руку всеми четырьмя лапами. Берег оказался близко, и я благополучно выбрался из реки.

От машины прибежали лесники и наперебой предлагали различные советы, как освободиться от малыша, вцепившегося в мою руку. Но медвежонок сам отпустил её, как только я положил его на землю. Вид его был жалким. Шерсть намокла, слиплась, открывая маленькое, худенькое тельце. Он испуганно таращил глазки, дрожал мелкой дрожью, тяжело, с хрипом дышал и беспрестанно кашлял, сотрясаясь всем телом. Громкие голоса и размахивающие руками существа, которые его окружили, конечно, вызывали страх. Но, потеряв силы в борьбе с рекой, он только медленно водил головой из стороны в сторону, не предпринимая попытки убежать. Пока я выжимал воду из одежды, каждый потрогал медвежонка руками, говоря при этом ласковые, добрые слова. Любят русские люди медведей...

Однако нужно было ехать на работу. Я понёс медвежонка к машине, крепко захватив за шиворот. Как только его оторвали от земли, он поджал ноги, сжался в комочек и замер. Завернув дрожавшего зверька в бушлат, я передал его в кузов под присмотр лесников. Включил в машине печку, пытаясь согреться, но ещё долго дрожал крупной дрожью от пробравшего тело холодного озноба. Мы поехали в объезд, на дальний мост.

Медвежонок оказался гималайским, или “белогрудкой”, как их называют в Приморье. Это был необыкновенно красивый зверёк: чёрная шерсть отливала синью, блестела на солнце, белая полоса охватывала нижнюю часть шеи, переходила на груди в широкий галстук, простиравшийся до самого брюха. Короткую голову венчали непривычно длинные, округлые уши. На мир смотрели чёрные глазки, чуть выступающие из орбит, и от этого казалось, что зверёк всему удивляется и всего при этом боится.

Медвежонок остался при столовой, на лесоучастке. Я несколько раз, при случае, заезжал его проведать. Вначале малыша назвали “Пловцом”. Потом кличку переделали в “Плавика”, а позже все звали его “Плашкой”. К середине лета он вырос, научился выпрашивать лакомства, становясь для этого на задние лапы и смешно дёргая вверх-вниз головой. Меня поражала пластичность Плашки. Движения у него были мягкими, ровными, но, в то же время, сильными и необыкновенно разнообразными. Ничего подобного у других зверей я не видел. Осенью я узнал от знакомых, что Плашку определили на какую-то базу: то ли Зооцентра, то ли Плавбазу. Подросший медвежонок превратился в несносного попрошайку и стал опасным для людей. Дальнейшая его судьба мне не известна.

Я демобилизовался в конце ноября и уговорил его (Михалыча, В.П.) взять меня с собой. Михалыч согласился. Это был второй - “налегке” - его заход в тайгу. Уложили паняги, килограммов по 50 каждая, проверили одежду, снаряжение. Утром выехали на автобусе из города по трассе в сторону Манзовки. Не доезжая какого-то посёлка, сошли около моста через небольшую речку. Прошли по просёлочной, давно не езженой дороге несколько километров и вышли к маленькой деревне, состоявшей из нескольких низких изб, огороженных частоколом. Бросилось в глаза, что двери ближайшей избы обиты шкурой косули. Людей нигде не было видно. Казалось, что деревня давно ими покинута. Но на дальнем конце залаяла собака, к ней тут же присоединилась другая, и стало ясно, что здесь ещё кто-то живёт.

Не задерживаясь, Михалыч вышел на узкую тропу у самого ручья. Остановился. На тропе видны были замытые дождями, но ещё хорошо различимые следы от копыт лошадей. По этой тропе Михалыч завёз вьюком свой охотничий провиант на “изобку” за неделю до нашего захода. “Так и пойдём вверх, по ключу”, - сказал он негромко, задумчиво, как бы сам для себя. Поправил панягу и зашагал ровным, неторопливым шагом вдоль ключа по тропе, полого уходившей в сопку, заросшую не сбрасывающим на зиму листву низкорослым дубняком. Тропа долго тянулась вдоль ключа, “выписывая” вместе с ним замысловатые повороты, потом свернула в сторону, и мы, перевалив через сопку, вышли к старой лесовозной дороге. Дорога уходила в распадок, заросший глухим высоким кедровником. Я думал, что мы остановимся здесь на отдых. Ноги гудели от усталости, лямки паняги намяли плечи. Но Михалыч, не замедляя шага, пошёл дальше. Мне ничего другого не оставалось, как пойти за ним следом, удивляясь его выносливости. Ночь в Приморье наступает быстро. Поглядывая на загустевшее синью небо, я определил, что светлого времени оставалось не более получаса. Времени для подготовки ночлега в самый обрез. А Михалыч, ритмично покачивая панягой, всё тем же ровным, неторопливым шагом шел вперёд. Уже в густых сумерках мы вышли на лесосеку, посередине которой стоял крашеный жёлтой краской вагончик. В нём нашлась керосиновая лампа, в углу стояла печка, сделанная из круглой железной бочки, рядом стопкой лежали дрова. Дверь оказалась вполне исправной, окно было закрыто куском бересты. “Отдыхай пока”, - коротко бросил мне через плечо Михалыч и бесшумно исчез за дверью вагончика, растворившись в чёрной темени опустившейся на тайгу ночи. Я уже разжёг печь, когда он появился с ведром воды и берестяным коробом, в котором оказалось выбеленное водой мясо. Для меня было удивительным, как всё это он нашёл в абсолютной темноте, без фонаря.

Я догадался, что этот вагончик и лесосека были хорошо известны старому таёжнику. Оставалось только поражаться тому, как точно он рассчитал время на переход, чтобы к ночи успеть прийти к вагончику, где было всё необходимое для того, чтобы провести ночь в тепле. Из гостеприимного вагончика мы вышли, едва забрезжил рассвет. Над тайгой повисла обычная для Приморья морось. Михалыч достал из своего объёмистого мешка две тонких прорезиненных накидки едкого оранжевого цвета, как он сказал - японского происхождения. Мы оделись, перешли через вырубку и зашагали по узкой тропе. Водяная пыль медленно оседала на землю, пропитывая насквозь моховую подушку, пожухлую траву, накапливалась в хвоинках мохнатых ёлочек, разросшихся рядом с тропой. Обойти эти деревца стороной не было никакой возможности. Каждое прикосновение к их веткам вызывало целый град крупных капель, которые дробно барабанили по капюшону и спине. Ощущение было такое, будто лесной дух, поселившийся в этой тайге, время от времени, забавляясь, поливает нас из огромной лейки, в которой никогда не кончается вода.

Двенадцать дней прожил я с Михалычем в зимовье, которое он называл фанзой. Вдоль стены был выложен из камня-плитняка кан - дымоход, в который выходил дым из печки-каменки. Здесь же стояла железная печка, которую Михалыч называл “жестянкой”. Труба из неё также выходила в кан. Снаружи, рядом со стеной избушки, стоял высокий, около пяти метров высотой, ствол дерева с выгнившей сердцевиной, подпёртый с трёх сторон для устойчивости кольями и, выполнявший роль вытяжной трубы. Я удивился такой конструкции отопления. По моим понятиям, это дерево-труба должно было сгореть в свой первый “отопительный сезон”.

- Десять лет стоит, - сказал Михалыч.- Тепло кан забирает, в дуплянку уже холодный дым идёт. А если в каменку сырых дров бросить, так внутри дуплянки вода образуется, выступает внизу чёрной лужей.

Мне стало понятно, почему эта труба не загорается. На её холодных стенках конденсируется влага из поступающего дыма и предохраняет древесину от возгорания. От многолетнего вытекания конденсата камни, на которых было установлено дерево-труба, покрылись маслянистым налётом дегтярно-чёрного цвета.

Первый снег в тот год запоздал и выпал в последние дни ноября. Я видел следы разных зверей, населяющих богатую приморскую тайгу. Обходил непролазные завалы из гигантских кедров, безжалостно выдранных вместе с корнями из земли неистовой силой пронёсшегося здесь урагана. Ходил по следам выдры и соболя, харзы, оленей, косули и кабарги. Очень надеялся увидеть следы тигра и поведал о своём желании Михалычу. Михалыч постоял молча, опустив глаза, а потом сказал: “Не нужно, пусть Амба ходит своей дорогой, не зови его больше”. Сказал он это таким тоном, что мне сразу стало понятно: я переступил в наших отношениях через какую-то черту дозволенного, ту самую, за которую мне заходить нельзя.

До встречи с этим удивительным человеком работа охотника-промысловика, которую я знал только по книжкам, представлялась мне особой тайной, доступной избранным. Теперь передо мной сидел охотник-профессионал самого высокого класса. Мягкий, неторопливый в движениях, он сноровисто делал любую работу, за которую брался. Глаза его смотрели остро, внимательно, как бы оценивая тот предмет, на который он смотрел. Но, при этом, в них отражалась особая выразительность, в которой чувствовалось мягкое, доброе отношение ко всему миру, который его окружал. Руки были цвета печёного яблока - так загорели и заветрились. Неширокие ладони, тонкие и длинные пальцы вовсе не создавали впечатления “крепкой” руки. Но я видел Михалыча в разной работе и не переставал удивляться его силе, ловкости и выносливости. По тайге он шёл мягко. Ровным шагом одолевал крутые сопки, неторопливо спускался в распадки. Осторожно, с камня на камень, переходил ключи, легко, безо всякого напряжения переносил на паняге тяжести. Я удивлялся его особой привычке обходить перекрывавшие тропу ветки и даже небольшие веточки или подлезать под них, приседая, и изворачиваясь в стороны. Лишь в случае необходимости он отводил ветку руками или срезал её коротким и точным взмахом топора, чтобы затем, не бросив, аккуратно положить рядом с тропой.


 

Он показал мне весь свой охотничий инвентарь, провёл по путику, который уходил круто в сопку по маленькому говорливому ключику. На путике насторожил десяток капканов и “поднял” четыре кулёмки - на соболя. На второй путик меня не взял, деликатно объяснив, что “водить чужого по ухожню - грех большой, фарта не будет”. Очень просто, несколькими фразами мог объяснить способ установки капкана на зверя, особенности поведения соболя и кабарги в зависимости от капризов погоды, нехитрый уклад таёжной жизни. После беседы с ним мне казалось, что всё это я давно знаю. Прошли годы собственной жизни в лесу, в тайге, прежде чем я осознал: Михалыч жил в тайге своей жизнью, не похожей на жизнь других людей. Жил, гармонично сливаясь, растворяясь в дикой природе дальневосточной тайги, оставаясь, при этом мудрым и рачительным её хозяином.

Я видел родовой знак Тороповых на старой плантации женьшеня - отец и дед Михалыча были корневщиками. Добыл первого в своей жизни дикого кабана. Узнал, что у охотников больше ценится мясо “секача”, которое “вызрело”, а не подсвинка - “сырое”, или свиньи - “нежное”. И это несмотря на то, что взрослый кабан, особенно зимой, в период гона, имеет “крепкий” специфический запах, который никакими поварскими снадобьями заглушить бывает невозможно. Таскал трёхпудовые паняги с мясом. Жил в изобке-фанзе, спал на тёплом кане. Ходил по тайге за человеком, который неспешной тенью скользил среди деревьев и колючих, но не цепляющихся за его одежду кустарников. Это была самая главная моя лесная школа, оставившая в сознании неписаные руководства для всей моей последующей жизни.

В декабре 1958 года я вернулся домой, в город Каменск. Отец очень огорчился, когда увидел меня в гражданской одежде. Он, довоенный кадровик, ожидал встретить сына-солдата. Пришлось переодеться в военную форму, которую я сохранил.

Жениться я не собирался, так как, по моим понятиям, для суровой жизни, посвящаемой лесу и охоте, супруга будет только в тягость. Да и какая женщина сможет отказаться от городской суеты, променять привычную жизнь на примитивное существование в дремучей тайге! Но судьба распоряжается человеком по-своему. В новогоднюю ночь 1959 года познакомился с девушкой Светланой. Виновницей этого знакомства оказалась моя двоюродная сестра. Она уговорила меня прийти на вечер, который устраивали девушки, работавшие на нашем заводе. Вечер был в самом разгаре - уже проводили старый и встретили новый год, за столом пошли разговоры друг с другом и по разные стороны стола – три часа ночи. В это время в комнату вошла, буквально впорхнула изящная, маленького роста девочка, быстро прошла за стол и без всякого напряжения, не привлекая к себе внимания, слилась с присутствовавшими. Стало ясно, что все основные организаторы вечера были ей хорошо знакомы. В ней было что-то лёгкое, по-детски светлое, и я принял как само собой разумеющееся, когда соседка по столу сказала мне, что девушку зовут Светлана. Но когда мне сказали, что Светлана работает на заводе после окончания техникума и пришла на вечер сразу после ночной смены, я искренне удивился. Представить себе эту девочку работающей на нашем строгом, далеко не безобидном для людей заводе я никак не мог.

Светлана привлекла не только моё внимание. За ней увязался ухаживать один из моих знакомых. На вечере, как потом выяснилось, был и знакомый парень самой Светланы. Не знаю, откуда, но у меня проявилось чувство соперничества. Начались танцы. Я пригласил Светлану и не отпускал её весь вечер. С танцами у меня была связана особая полоса в жизни. До призыва в армию, когда я вышел, как говорила мама, “в молодые люди”, она упорно настаивала на том, чтобы я научился танцевать. Убеждала меня в том, что я не смогу появиться в обществе, буду не только белой, но и, что она считала особенно недопустимым, лесной вороной. В душе я считал, что быть лесной вороной очень даже хорошо, в лесу мне никакие танцы не нужны, но хотелось сделать маме приятное, и я разучил вальс, вальс-бостон, кадриль и элементарное танго. Я так и не знаю, как правильно пишутся названия танцев, которым хотела научить меня матушка. “На слух” помню только два из них: “па д катр” и “па д испань”. Но эти и другие, со всеми премудростями, остались в репертуаре моей матушки, когда-то дававшей уроки танцев и любившей танцевать в любое время и где угодно.

Вальс пригодился. Я вызвался проводить Светлану домой, убеждая себя в том, что это будет в первый и последний раз. Сдержал данное себе слово и не показывался ей на глаза пару недель. Через две недели меня встретила тётка Светланы, которая была на нашем вечере. Тётка эта была старше меня всего на один год, но строго отчитала меня за то, что я проводил “Светку” и “провалился”, а она меня ждёт, а сейчас болеет.

Для меня это сообщение было, как гром среди ясного неба. Я вдруг ощутил, что всё это время беспрестанно думаю о Светлане, разговариваю с ней, советуюсь, рассказываю про лес, про тайгу, про охоту… Я не пошёл, а побежал к девушке, которая меня ждала. Конечно, я рассказал Светлане о своей заветной мечте, которую вынашивал с самого детства: жить в самом настоящем, не тронутом человеком лесу, кормиться охотой, рыбной ловлей, собирательством, ощущая самого себя частицей первозданной природы.

Много позже я осознал, насколько наивными были эти рассуждения двадцатитрёхлетнего мужчины, выросшего в городской среде, в семье интеллигентов. Я рассказывал ей о сибирской тайге, которую никогда не видел, но о которой так много читал. В то время я вовсе не подозревал о том, что далеко не все писатели знали и понимали таёжную действительность, писали о самой тайге и её обитателях, в том числе и об охотниках-промысловиках, так, как это им привиделось. Рассказывал о приморской тайге, с которой мне посчастливилось соприкоснуться. Богатая, яркая и своим зверьём, и растительностью, приморская “таёжка”, и приоткрывший мне на неё глаза Михалыч крепко поселились в моём сердце. С особым чувством восхищения и радости я мог рассказывать внимательно слушавшей Светлане об этом часами. Конечно, как сейчас помню, действительность моего кратковременного пребывания в приморской тайге нередко перемежалась сюжетами, прочитанными в книгах Арсеньева.

Долгие вечера, которые мы с ней проводили за этими разговорами, так и остались в моей памяти как время яркое, беззаботное и счастливое. А Светлана рассказала мне о том, как, будучи совсем маленькой, дошкольницей, приносила зимой в дом покрытый серебристым инеем высокий кустик полыни, которая росла у них сразу за забором. Стройный, светлый, заиндевевший кустик был очень похож на ёлку, которую она видела только на рисунке в книжке. Ёлки в той местности, где она жила, не росли. Только поставит свою “ёлочку” в доме, как иней начинает от тепла таять, унося с собой красоту и мечты о настоящей ёлке. Появляется обычный, такой знакомый, серенький кустик полыни. Было так обидно, что она плакала, и матери приходилось успокаивать расстроившуюся от происшедшей несправедливости девочку.

Мне кажется, что эти вечера, разговоры о лесе, о свободной от суетливого общества жизни и определили наше решение жить вместе, разделяя все радости и сложности нашего земного существования поровну. Теперь, когда прошли с тех пор долгие годы, отрадно осознавать, что Светлана была и есть женщина, жена и коллега, сопровождающая меня по всей очень не простой жизни - как в лесу, так и в обществе людей. Ненавязчиво, но решительно и смело выступала и помощником, и исполнителем во всех самых главных делах, за которые я брался. При этом она оставалась всегда заботливой матерью, надёжным хранителем семейного уклада в доме, прививая эти качества и детям.

“Жизнь прожить - не поле перейти…” Особенно непросто, если это “поле” перепахано человеческими страстями, грешит переменами в местах жительства, заселившейся с детства тягой к странствиям. В тот год, первый год нашего знакомства, по городу покатилась эпидемия гриппа, и Светлана слегла. Скорая помощь “на температуру” не выезжала. Несколько дней температура у неё держалась около 40о. Меня никакой грипп не брал. После работы я бежал в другую часть города, дежурил у постели девушки ночь, к утру добирался домой. От пятиэтажки, где жила Светлана, до нашего дома было чуть меньше трёх километров. По дороге я нередко засыпал на ходу и просыпался оттого, что “встречался” со столбом или упирался в стену. Дома спал час-другой, завтракал и бежал на работу, в гараж. Работал “выводным” - заезжал на завод на машинах разных марок для загрузки продукции и выезжал обратно. Шоферов, не имевших специально оформленного пропуска, на завод не впускали. В феврале я оставил работу шофёра и перешёл работать сварщиком в тепловые сети. Тепловые сети обслуживали работу всего завода. Паропроводы большого диаметра лежали в туннелях, тянувшихся на многие километры. До призыва в армию я работал в тепловых сетях и теперь пришёл в знакомый рабочий коллектив. Главным сварщиком здесь был мой прежний учитель Пётр Иванович Дурнев, один из лучших сварщиков завода.

В случае аварии приходилось оставаться на заводе несколько суток подряд. Жара в паропроводном туннеле переваливала за 50 градусов. При работе газосваркой тепла добавлялось, и на одну “запарку” отводилось не более 15-20 минут. Работали на аварии в паре, и, когда один сварщик “прохлаждался”, другой “парился”. Меня забрал в напарники Пётр Иванович. Наша совместная работа оказалась для меня хорошей школой по социальной совместимости. Пётр Иванович всегда оставался весёлым, жизнерадостным, тонко понимал, когда можно было пошутить, а когда любое лишнее слово в особо напряжённых условиях могло вызвать раздражение.

В конторке теплосетей случилось происшествие, которое оставило в моей жизни долгий след от людской грубости и несправедливости. В конторке восседал мастер, крепкий мужчина с крупными чертами лица, мясистым, похожим на картошку носом, длинными руками, на которых торчали несоразмерно короткие, толстые пальцы. Голову его венчала кудлатая шевелюра чёрных как смоль волос, расчесать которые, по моим понятиям, не могла никакая расчёска. Голос у него был писклявый, никак не соответствовавший его фигуре. Казалось, что он, по каким-то причинам, специально говорит не своим голосом или заболел простудой и потерял возможность говорить нормально.

На заводе не было проблемой принести спирт хорошего качества из другого производства. Понятно, что “к обеду” и “на выход” рабочие нередко “принимали”, соблюдая, однако, меру. Принимал и мастер, но меру чувствовал не всегда. Однажды, в хорошем подпитии, он начал мне, ни с того, ни с сего высказывать свои представления о моей внешности и моём поведении. Я не отличался терпением и, в свою очередь, высказал ему своё мнение по поводу “мастера в ударе”. Он озверел, бросился на меня и так рванул мою брезентовую куртку, что от неё отлетели все пуговицы, прикрученные проволокой (нитки на пуговицах перегорали от искр во время работы сваркой). От удара в голову я уклонился: сказалась боксёрская практика. У меня автоматом сработала система защиты, мастер потерял, как потом оказалось, четыре зуба слева и рухнул на пол. Пол окрасился широкой лужей, вызвали охранников, и меня увезли в милицию. Там меня попросили написать объяснение, я написал всё, как было, подписался в конце листа, там, где мне указали и был отпущен.

Через неделю меня вызвали на административную комиссию при городском исполнительном комитете. Когда зачитали “моё” объяснение, у меня зазвенело в голове от тех проступков и преступлений, которые я совершил! В милицейской бумаге было написано несусветное враньё, конечно, не в мою пользу. Я яростно запротестовал. Просил показать мне бумаги из милиции. Меня никто не слушал. Сказали, что прощают, и не будут доводить дело до суда, но я должен выплачивать 25% от своей заработной платы в течение трёх месяцев в какой-то бюджет. Возмущению моему не было предела. Горячая молодость! В жизни мне не один раз приходилось встречаться с гнусным поведением вполне приличных с виду людей. Но я научился смотреть мимо них, оставляя расплату за гнусность Всевышнему. Оказалось, так прожить легче и безопасней. Конечно, не всегда это удавалось, но Господь сохранил меня и мою семью от серьёзных потерь.

В конце февраля Светлана получила на заводе отпуск и уехала к своим родителям. Они жили в районном центре, посёлке Тарасовском, в 50 км от нашего города. Через неделю её отсутствия я почувствовал острую необходимость общения с этой девочкой, уже поселившейся в моём сердце. Ещё не понимая, что со мной произошла вполне банальная метаморфоза, - из “умного” отрицателя семейной жизни я превратился в “глупого” влюблённого, - я с нетерпением ждал встречи со Светланой. Неделя нашей разлуки показалась мне долгим месяцем. В очередной выходной поехал в Тарасовку, совершенно не имея представления о том, где живут родители Светланы, что я буду им говорить, но был твёрдо уверен, что найду их дом. Фамилию её я знал. Как оказалось, найти Пуриковых в Тарасовке не представляло никакого труда. На мой вопрос первому встречному: - Где живут Пуриковы? Мне ответили: - Как где?! На Пуриковке, конечно! И рассказали, как туда пройти. Пуриковка оказалась несколько в стороне от основного посёлка. Случилось так, что я подошёл к дому Пуриковых с заднего двора. На вытоптанной, свободной от снега площадке резвились дети. Среди них я сразу увидел девочку и мальчика, которые были очень похожи на Светлану, и догадался, что это её сестра и брат. Поздоровался. Ребята начали наперебой спрашивать, откуда я сюда пришёл и кого ищу. Видно было, что они были рады прохожему, который так запросто к ним подошёл и заговорил. Когда я сказал, что ищу здесь Светлану Пурикову, мальчишка сорвался с места и побежал к дому. Вскоре оттуда вышел мужчина и позвал меня. Я подошёл. Сухой, с крепким костяком мужчина, чуть выше среднего роста, с острым, внимательным взглядом из под кустистых бровей, нос с лёгкой горбинкой, протянул мне руку.

- Я отец Светланы, проходите в хату, - сказал он и отодвинулся чуть в сторону, пропуская меня вперёд. Обычный деревенский дом на две половины. У порога встретила мама Светланы, яснолицая, с быстрыми движениями женщина, с длинной, до пояса, тугой чёрной косой, с волосами, чуть тронутыми сединой. Познакомились. Светлана убежала в другую половину дома. Посидели. Поговорили. Иван Илларионович, отец Светланы, позвал дочь и спросил безо всяких обиняков, согласна ли она пойти за меня замуж. Девочка, которой не минуло ещё и девятнадцати лет, согласилась.

Первого марта мы подали заявление в ЗАГС, а восьмого марта, в самый женский день, нам выдали свидетельство о регистрации брака. Никаких “испытательных сроков”, которые в то время существовали, для нас не было. Наверное, ЗАГСУ нужно было к праздникам выполнить свои обязанности в “высоких процентах”. Конечно, никакой громкой свадьбы не играли. Посидели вечер у наших родных, вечер - у родных Светланы, вот и всё застолье.

А в июне, с одним чемоданом на двоих, мы уехали в Красноярск. Крайохотуправление, по настоятельной моей просьбе, направило меня для работы в Ярцевский коопзверопромхоз. В чемодане лежали две тарелки, две кружки, две вилки, три серебряных ложки, две из которых имели фамильный вензель семьи Пажетновых, и вся наша одежда, кроме той, которая была на нас. Так начиналась новая жизнь.

Древнее село Ярцево Енисейского района лежит в 600 км вниз по Енисею от Красноярска. Пришли мы туда под вечер. На дебаркадере нам рассказали, как пройти в контору Ярцевского коопзверопромхоза. Там оказался только сторож, который, выслушав меня, отвёл нас на ночлег, через две небольшие улицы, на конюшню. Спросил, где наши вещи. Я ответил, что всё с нами. Сторож рассмеялся и почему-то сказал: “Тогда вам проще”.

Конюховка, маленькое, деревянное здание, больше похожее на обыкновенную деревенскую баню, пропитанное запахом конского пота и смазанной дёгтем сбруи, с единственным, пристроенным у стены топчаном, приютило нас, с лёгкой руки сторожа, на несколько дней. Утром приходили на работу два конюха, и мы уходили в контору промхоза, а вечером возвращались в конюховку. Потом нас поселили в добротном крестовом доме, во второй половине которого проживала семья Соколовых, как потом оказалось, распространённая в этом селе фамилия. Дом стоял у самого откоса-угора, круто спускавшегося к Енисею. Двор был крытым, но со стороны угора никакого забора не было, и стояла врытая в землю широкая и длинная скамья.

Отсюда открывался замечательный обзор на окрестности. Необозримая гладь могучей сибирский реки, дебаркадер в нижней части села, принимавший швартовку и комфортабельных дизель-электроходов, и небольших, юрких пассажирских катеров местных линий. Хорошо были видны все проходившие по Енисею суда: самоходка бакенщиков, осевшие от груза и спешащие на север трудяги-баржи, медленно поднимавшийся вверх буксир, волочивший за собой вереницу оставивших внизу свой груз безмоторных сухогрузов… Сновали моторные лодки с моторами всех возможных систем - как приобретённых в торговой сети, так и сделанных местными умельцами. Иногда у самого берега серой тенью бесшумно проходила лёгкая долблёная лодочка-ветка с седоком, мерно работавшим веслом-махалкой.

В навигацию Енисей жил своей полнокровной жизнью. А на другом берегу просматривалась зубчатая стена леса, которая полого уходила вверх, в хребты, растворяясь вдалеке зелёной, а потом и засиневшей полосой, сливающейся с кромкой нависшего над ней неба. На этой скамейке по вечерам часто сидели и мы со Светланой, и наши соседи. Редко возникал при этом какой-нибудь разговор. Обычно сидели молча, предаваясь своим мыслям, заворожённые суровой, первозданной красотой могучей реки и уходившей в глубокую даль вековой тайги.

По направлению, которое выдали в Красноярске, меня приняли на работу штатным охотником. Светлана устроилась на работу в портовую столовую. Началась навигация, и в порту требовались работники. С окончанием навигации все портовые службы прекращали свою работу. Меня согласился взять в напарники потомственный охотник, только что переехавший в Ярцево из Якутии, как он сказал, “с реки Лены”, Капидон Николаевич Пермяков. Нам выделили охотничий участок на правом берегу Енисея, по реке Исаковке, которая впадала в Енисей почти напротив села. Граница участка начиналась в 20 километрах от устья, там, где в Исаковку впадала речка Летняя. Вверх по Исаковке наш участок распространялся на необозримо большое расстояние, так как там никто не охотился.

Капидон Николаевич предложил пройти пешком вверх по Исаковке до реки Летней, чтобы посмотреть место, на котором можно будет поставить избушку. Мы шли по берегу, который представлял собой чистую от всякой растительности, сплошь выстланную некрупной галькой террасу. Весной, в паводок, высокая вода и лёд срезают прибрежные кусты, выравнивают берега. Горная река с прозрачной до глубины водой, стайки крупных, килограммовых хариусов на отмели перед быстрой шиверой, мерный гул затронутой ветром тайги, в который вплетался говор реки, совершенно лишили меня возможности понимать время и место, в которых я находился. Мне показалось, что из человека я превратился в малую живую частицу, органически связанную с тем миром, в который попал. А рядом, справа и слева, на реку наступал не тронутый человеком лес.

Тайга! На первой, короткой остановке, пока мой напарник варил чай, я вышел на высокий берег и побрёл по лесу - попал в сказку моей детской мечты! Островерхими, высокими свечками стояли толстые у комля - в два обхвата - ели. Дальше от распадка, под самым хребтом, росли кедры, которые легко угадывались по раскидистой верхушке. Среди редких в низине деревьев-великанов спрятались рябинки, красовались одетые в ясную, белоснежную бересту берёзки. Я удивился необычно длинным, в руку толщиной, нижним веткам черёмухи. Они тянулись далеко в стороны от материнского ствола, выставляя обросшие листьями концевые веточки к свету. Под пологом леса разрослась черника с ещё зелёной, крупной, как горох, ягодой. Вокруг меня, как только я зашёл в лес, “мешком” повис гнус: комары и мошки всех размеров. На реке нас донимали оводы, но там мы вовсе не страдали от комаров и мошек - солнце и ветер загнали их под полог леса. Мошки лезли в глаза, в нос, забирались в любую дырочку в одежде, и я поспешил выйти к реке.

На место пришли к обеду. Капидон Николаевич развёл костер и принялся оборудовать стан. Я вырезал берёзовое удилище, сделал удочку и принялся тут же, на месте, ловить хариусов на мушку. За пятнадцать минут я надёргал около пяти килограммов рыбы и, с трудом пересилив желание половить ещё, прекратил рыбалку - мы не в силах были съесть то, что я уже поймал. Дикий лук рос по краю прибрежной террасы, и вскоре у нас была готова уха.

По возвращении в село Капидон Николаевич занялся обустройством своего нового жилья: ему выделили небольшой дом. А я, не имея никакой работы, в продолжение нескольких дней бродил по берегу Енисея, рассматривал лодки, моторы, штабеля дров. Беседовал с водовозом, который возил воду в столовую, пекарню и контору леспромхоза, набирая её прямо из реки. При этом он заезжал со своей бочкой в реку ровно настолько, чтобы было удобно черпать воду ведром, стоя в резиновых сапогах на перекладине повозки. В одну из таких своих прогулок я подошёл к мужчине, который конопатил лёгкую лодку-плоскодонку. Вызвался ему помочь, на что он сразу согласился. Лодку проконопатили и осмолили. Лодка! Запинаясь, неуверенно я спросил его, не может ли он одолжить мне лодку на неделю, сходить в верховье Исаковки. Мы с ним даже не были знакомы: ни я у него не спросил имени, ни он у меня. “Чего не дать? Бери”. Я, рассыпаясь в благодарностях начал объяснять ему, что приехал сюда, чтобы работать охотником, что нам выделили участок по Исаковке, ещё что-то. На мои разглагольствования он искренне, открыто рассмеялся и сказал: “Выкатишься из Исаковки, на это место вытащишь” и… ушёл.

Неистребимое желание увидеть своими глазами новые места, где давным-давно не было людей, загнало меня в конце июня вверх по Исаковке, в самый исток. Поднимался, управляя лодку шестом. На очень мелких шиверах перетаскивал её либо верёвкой, привязанной за нос, либо толкая руками за корму. Отдыхал там, где заставала усталость. На галечной косе или на островке, не покрытом растительностью, стелил постель из ивовых веток, на них клал кусок лосиной шкуры, разводил маленький костёр, на котором только можно было сварить уху и чай, и спал несколько часов, накрывшись брезентовым пологом. На чистом от растительности месте меньше донимал гнус.

Поднялся вверх до речки Торжихи, впадавшей в Исаковку в 60 км от устья. Исаковка, в отличие от других речек, впадавших в Енисей с правой, горной, стороны, была быстрой, но имела вполне спокойный нрав. Мелкие перекаты чередовались с полноводными плёсами, которые иногда вдруг выходили в зажатую с обеих сторон скалами стремнину. Перекаты мирно ворчали водой, шум от них то усиливался, то затихал, уплывая в таинственную глубину обрамлявшей речку глухой тёмнохвойной тайги. Плёсы по утрам одаривали звонкой тишиной, в которой слышались всплески рыбы. Из леса доносились пересвисты рябчиков, дробь дятлов и скрипучие голоса кедровок. Гладь водного зеркала на плёсах отражала подступавший к самому берегу сине-зелёный ельник. Отражение качало зубчатыми вершинками на лёгких волнах, порождаемых очередным всплеском крупной рыбы, отчего река казалась особым существом, связанным живой ниточкой с бескрайней тайгой, накрывшей своим крылом уходившие в дальнюю даль горные хребты и увалы, между которыми ключи прорезали в веках глубокие распадки. В тех местах, где реку зажимали подступавшие к ней скалы, тугая стремнина ворочала, плескала водой, утробно ухала. В ней чувствовалась могучая, скрытая сила дикой стихии. Яркие берёзовые колки, вплотную подступавшие к реке на старых гарях, сменялись угрюмым, непроглядным ельником, заселившим глубокий распадок маленького ручейка. Ручеёк вытекал искрящейся змейкой на галечную отмель, вдававшуюся светлым язычком в речное русло. На отмели оказались и столовая, и уборная выдры. Валялись останки от хариуса, ленка, чуть в стороне виднелись аккуратные горки мелкой гальки - здесь выдра прикопала свои экскременты. В разных местах белели “лепёшки”, оставленные утками, выбиравшимися на отмель для отдыха, и воронами, прилетавшими суда подкормиться остатками от стола выдры.

Выше Торжихи воды в Исаковке заметно убавилось. Проходить на лодке шиверы и стремнины стало труднее. Я прошёл ещё десяток километров. Скальные выступы, подступавшие к реке, здесь попадались реже. Плёсы были мельче и размерами меньше, чем внизу. Появились останцы - одинокие скальные глыбы, причудливо громоздившиеся по берегам речки у самой воды. Один из таких останцев был похож на голову гигантского дракона, вздыбившегося из пучины прибрежных зарослей растительности. Другой представлялся сказочным дворцом давно забытых в этих краях лесных волшебников. У этого нерукотворного “дворца” я остановился на отдых. Тщательно приготовил место для костра. Стояла сушь, и с огнём нужно было обращаться особенно аккуратно. Лесную подстилку расчистил до самой земли так, чтобы живучий огонёк не пробрался по оставшейся веточке к засохшей моховой подушке. Долго может теплиться едва заметная искорка, спрятавшись от внимания человека подо мхом, усыпанным опавшей смолистой хвоёй. Могут пройти минуты, даже часы после того, как уйдёт человек со своего становища, а искорка всё будет тлеть маленьким теплом, дожидаясь своего часа. И вспыхнет вдруг страшным лесным пожаром, не щадящим ни сам лес, ни его жителей.

Развёл костёр. Подошёл к реке, чтобы почерпнуть воды для чая. Вода была такой чистой, что казалось, будто речное дно лежит у самой поверхности, хотя глубина тут была больше метра. Невольно засмотрелся на галечное дно на самой стремнине. Струйки воды на быстром течении преломляли лучи солнца, отчего на мелкой гальке мельтешили солнечные зайчики, прыгая во всех направлениях. Присмотрелся - и увидел нескольких крупных хариусов, спрятавшихся от потока воды за большим камнем. Рыбины то появлялись, то пропадали, хотя я понимал, что они всё так же находятся за своим камнем. Серебристая, с цветными пятнами расцветка хариусов в калейдоскопе игры света и теней, порождаемых водой, солнцем и причудливым многообразием речного дна, прятала их от постороннего глаза в родной стихии.

Я отошёл на свой стан, повесил котелок и сел. Вот тут только почувствовал, как тело начало наливаться тяжёлой усталостью. Не хотелось двигаться, есть, думать. Где-то глубоко внутри, у самого сердца появилась мелкая дрожь, которая гудела тугой, басовитой струной. Я знал, нужно было выпить чаю и полежать. Потом только приготовить еду и поесть. Молодость, воля и необъятный простор тайги! Через час я был на ногах и налаживал удочку. Срубил и очистил от коры берёзку, привязал леску с мушкой. Нужно было поймать рыбы для ужина, чтобы потом не тратить на рыбалку время. Быстро выловил трёх хариусов и хотел разобрать свою снасть, как вдруг увидел двух ленков, лениво проплывших к перекату. Стоять у переката либо на самом сливе, либо сразу после него - любимое место для этой рыбы. Ленки в Исаковке попадались не часто. Ещё реже можно было поймать небольшого тайменя.

Рыбаки - народ одержимый! Не был исключением и я. Прошёл по берегу к перекату, осторожно забрёл в воду, забросил снасть так, чтобы мушка “чертила” по воде, и стал ждать. Всплеск! Мушку схватил килограммовый хариус. Я отцепил рыбу и отпустил восвояси: хариусов поймал уже столько, сколько мне было нужно. Одного за другим выловил и отпустил ещё четырёх хариусов. Наконец ударил ленок. Рыба эта отличается строптивым характером и силой, никак не сопоставимой с её размерами. Леска зазвенела, ленок пошёл кругами, становился боком, используя силу течения для того, чтобы сильнее натянуть леску. Я быстро выбрался на берег, прошёл по нему вниз, выводя рыбу на плёс. Повозился немного, подтянул ленка к берегу и взял его на багорчик. Ленок оказался гораздо крупнее, чем мне показалось, когда я видел этих рыб в воде. Вес его был не меньше двух килограммов.

Летом в здешних местах ночь короткая. Едва станет смеркаться, как уже разгорается утро. Шум воды, доносившийся вечером с верхнего переката, меняется, и утром река шумит уже снизу. У реки нарушается правило движения воздуха, которое наблюдается в горах. Вечером, в ясную погоду, когда воздух становится прохладным, а горы ещё сохраняют дневное тепло, лёгкий ветер “течёт” снизу вверх, а утром, наоборот, с остывших гор в низину, где под пологом растительности бывает теплее. На реке же днём воздух, охлаждаясь у воды, движется вниз. А утром - наверх. Вместе с воздухом идёт и звук от “голоса” реки. В ненастную погоду это правило нарушается так, что разобраться в звуках и движении воздуха не представляется никакой возможности.

Вместе с рассветом тайга наполняется дневными звуками, суетой лесной мелочи, тягучим, тонким и чистым свистом рябчика, и своеобразным свистом-бульканьем бурундука. Перекликаются кедровки, обсуждая виды на предстоящий урожай орехов, пересвистываются чечётки, перекрывая все голоса, громко кричит желна, и ей вторит запоздавшее, отразившееся от далёкого хребта эхо.

Утро предвещало хорошую, солнечную погоду на весь день. Быстро сделал нехитрую зарядку, “макнулся” в ледяную воду у самого берега, отчего тело враз покрылось “гусиной кожей” - и сна как не бывало. Позавтракал и уже собрался было отвязать лодку, чтобы пойти дальше, вверх по реке, но засмотрелся на останец, у которого ночевал. Солнце ещё только поднялось над лесом. Верхняя часть останца до половины была освещена, искрилась блёстками, отражалась золотисто-оранжевым светом. Вторая половина, находившаяся в тени, была серой, с двумя выступающими надолбами, ниже которых лежала вертикальная стенка, уходившая своим основанием в поросли черёмухи и рябинника. Казалось, что этот седой исполин, одиноко стоящий у самой реки, вобравший в себя века истории земли, первым встречает живительный свет солнца, ещё не тронувшего своим теплом притаившуюся у его подножья лесную жизнь.


 

Я обошёл вокруг останца. Сглаженный со стороны реки, он вытянулся ребристой пяткой в сторону далёкого хребта. В нескольких каменных карманах, образовавшихся посередине останца, росли чахлые, высотой не больше метра, скрученные ветрами и жестокой необходимостью существования берёзки. Видимо, собравшаяся за столетия почва в этих карманах едва позволяла им сохранять жизнь, а влагу дарили только дождик и роса. Эти берёзки не могли прожить долго. Подрастая, они забирали из горстки почвы всё, что могло их прокормить. В сухое лето они погибали, превращаясь в тлен и оставляя следующему поколению поселяющихся здесь берёзок частичку своей энергии, выпадающей в живительную почву в каменном кармане. Я попытался, но никак не смог взобраться на плоскую, с косым свалом площадку, образовавшуюся как раз посередине останца. Срубил сучковатую, кедровую сушину, подтащил к камню и по сучкам, как по лестнице, взобрался на площадку.

Она оказалась выше прибрежного молодняка и открывала взору узкую полосу мелколесья вдоль реки. Дальше зелёной стеной поднимался лес, подёрнутый синеватой дымкой. Я стоял на камне, мимо которого тысячелетия прошли, как один день. Умирал и снова вырастал лес, приходили к камню и уходили звери и люди, прилетали и улетали птицы, горная речка меняла своё русло, а он всё также твёрдо стоял на своём месте, как верный сторож у ворот вечности. Самая верхушка камня была окрашена в белый цвет: на него часто садились птицы. На площадке, где я стоял, в трещинах видны были остатки от экскрементов растительного характера. Это был верный признак того, что узкая площадка на останце использовалась кабаргой для отстоя. В случае опасности кабарга бежала к спасительному камню, заскакивала на него и могла стоять тут часами. Здесь она оставалась недоступной даже для таких ловких в лазании хищников как росомаха и медведь. Волков в здешней тайге не водилось: зимой глубокий и рыхлый снег являлся для них непреодолимой преградой в передвижении и охоте.

Когда я, цепляясь за сучки подставленной сушины слез с камня, солнце уже поднялось над лесом. Теперь весь останец светился ровным светло-серым светом. То в одном, то в другом месте громадного камня вспыхивали и тут же гасли яркие искорки. В гранитном монолите встречались вкрапления слюды, отражавшие лучи солнца. От этого казалось, что из самого сердца этого гиганта тянутся невидимые нити к его поверхности, вынося наружу, в Божий свет, накопившуюся в нём за многие века энергию могущества и силы.

Я проснулся оттого, что сильно замерз. Брезентовый полог - вовсе не тёплое одеяло! Не сразу сообразил, что произошло, но в следующее мгновение понял: нет ставшего привычным шума дождя! Выглянул из шалаша. Надо мной опрокинулось глубокое голубое небо, подсвеченное с севера только что поднявшимся жёлтым солнцем. Дождь прекратился давно: с деревьев и кустарников уже не капало. Только что, на моих глазах, начал зарождаться туман. Это явление я видел впервые и смотрел, как зачарованный, на удивительное чудо! Вот около кустика, в самом низу, легла маленькая матовая полоска, которая начала вздуваться лёгким облачком, чуть приподнялась от земли и потекла к толстой ёлке, всё увеличиваясь в размерах. Облачко росло, поднималось вверх, всё время переливаясь серым молоком из одной стороны в другую. Вот из верхней ложбины наползло ещё одно облачко и соединилось с первым. Воздух на глазах начал густеть, растворяя привычные очертания стволов деревьев, большого, покрытого мхом камня, причудливо искажая шалаш, спасавший меня от дождя, и смывая само представление о времени и месте на земле, в которых я находился.

Мне показалось, что только вдали от людей не тронутая громкой музыкой, грохотом техники и стремлением людей жить так, как только можно быстрее, тайга сохранила туман, в котором осталось волшебство, вызывающее очарование и знобкий трепет беспокойства, перевоплощение реальности в мечты, а миражей - в реальность.

Туман сел густой. Из серо-белого он превратился в серый, едва пропускавший свет давно начавшегося дня. Присмотревшись, я увидел, что в воздухе повисли и медленно движутся в разном направлении мельчайшие капельки воды! Это я определил, подержав перед собой вытянутую руку. На волосках капельки оседали, высвечивая их инеем. Через несколько секунд иней исчез, и на руке выступила влага: водяная пыль соединилась, превратившись в единое, мокрое пятно. Густой туман не живёт долго, и вскоре он начал оседать, открывая доступ солнечным лучам, несущим с собой живительное тепло к настывшей в ненастье земле. Я поймал двух хариусов, почистил, натёр солью и съел. Кружка чая, сахар, два сухаря. Через час я взбирался на крутую стенку далёкого от моего шалаша хребта. Вышел на гольцы. Голая, каменистая земля. Низкая, прижатая гуляющими здесь ветрами травянистая растительность, зацепившаяся корням за прожилки почвы, осевшей в трещинах монолитной скалы. Берёзки с искривлёнными лишениями и временем стволами. Я остановился около одного деревца, представил себе его судьбу.

Много лет прошло с тех пор, как быстрый ветер подхватил лёгкое берёзовое семечко, поднял высоко над землёй и понёс над тайгой, перебрасывая его с одного хребта на другой. Нёс его на своих крыльях до тех пор, пока не устал от быстрого бега, притих, чтобы вобрать в себя новые тёплые струи воздуха от земли, вдохнуть их полной грудью, набраться силы и побежать дальше, наслаждаясь силой, свободой и простором. А семечко берёзовое, как только ветер притих, упало на каменистые гольцы, закатилось в расщелину-трещинку, под камушек, и притаилось. На утренней зоре легла на камушек роса, собралась в капельки, капельки набухли, соединились в тоненькую струйку и стекли вниз, в трещинку. А там как раз и лежало берёзовое семечко. Намокло оно, проснулось, один бок у него распух, выпятился. Чуть повернулось семечко боком и выпустило тоненький, как волосок, корешок. Корешок рос, рос и забрался своим кончиком в горстку земли, которую собрала в расщелине каменистая россыпь. Земля впитывала и бережно хранила в себе влагу, получаемую от росы в утренние и вечерние зори, и поило, и кормило берёзовый росточек, который поднялся над землёй желтоватой травинкой, потянулся вверх - к солнышку, к свету.

Вскоре росточек стал похож на деревце, выпустил первый, а потом и второй листики. Тут бы и погибнуть деревцу, так как настала жаркая летняя пора, когда ни утром, ни вечером роса на камушек не ложилась, а земля, в которой поселилась берёзка, почти совсем высохла. Но от жары до грозы летом время короткое. Собрались тучи, закрутились в хороводе, ударил и покатился над таёжными далями грозным гулом гром, пошёл тёплый летний дождь. Побежали по гольцам ручьи, чуть было не вымыли своими быстрыми струями народившуюся берёзку, да она уже крепко ухватилась корешком за расщелину, удержалась. А потом в трещину намыло водой ещё целую горсть земли с самой вершины каменистой россыпи. Вместе с водой ручеёк принёс всякий мусор: листики, мелкие веточки вперемежку с помётом птиц и зверей, которые прилетают и выходят летом на самые вершины гольцов, где свободно гуляет ветер и сдувает с каменистой россыпи беспощадного для всего живого населения тайги - таёжного гнуса, комаров, мошек и оводов.

Не один раз за лето выпадал дождик, каждый раз добавляя к тоненькому стволику народившей берёзки горстку плодородной земли. Укрепилось деревце, три листика украсили его вершинку, но тут подступила осень, и пришёл первый мороз. Листики у берёзки зажелтели, сжались, отдавая свои питательные вещества тоненькому стволику, и отпали. Их подхватил весёлый ветер и унёс в глубокий распадок, кружа в разноцветном хороводе других захваченных им в плен листьев. На самом дне этого распадка течёт река Исаковка. Здесь и расстелил ветер цветастым ковром собранные им на своём пути разноцветные листья берёз, рябинок, осин и жёлтую хвою лиственниц. А на гольцах, этой безлесной, каменистой россыпи, под камушком, притаилось нежное растеньице - народившаяся берёзка. Только тоненькая веточка чуть торчала над землёй.

Пришли с севера крепкие морозы. В лесу мохнатые ёлки да кедры прикрыли землю от первого колючего мороза, не сразу он набрал силу и заковал землю в тонкий ледяной панцирь. Проросшие деревца-однолетки успели приспособиться к наступившей стуже. А на гольцах мороз прокалил холодом камень, крепко забрал в свои жёсткие объятия и саму расщелину, в которой укрепился берёзовый проросток. Ещё чуть-чуть и добрался бы мороз до самого корешка, да пошёл снег, застелил белым одеялом всё вокруг, прикрыл надёжно и расщелину с росточком. Тепло под снегом! И осталась берёзка жить. Прошли годы. Из росточка выросло деревце. Трудную жизнь уготовила ему судьба. Собирая скудные питательные вещества для выживания, прорастала берёзка корнями в каждую доступную трещину, отчего корни её имели совсем необычное для этого дерева строение - плоские, узловатые пластинки самой затейливой формы. Весенний паводок и ливневые дожди безжалостно вымывали из каменистой россыпи скудные горсти почвы. А ветер вновь приносил её с собой на гольцы, где собиралась она в трещинах небольшой, устеленной мелким камнем ложбине. Малая часть из этого потока задерживалась в расщелине, в которой поселилась берёзка. Тем она и питалась.

Дерево так и не набрало высоты. Удержавшись на голом склоне, оно впитало в себя годы выживания и в жестокую жару, на раскалённом полуденным зноем камне, и в лютую стужу январских морозов, с хлёстким, свободно гуляющем здесь ветром. Основание дерева, толщиной около 20 см, к середине переходило в ствол, который можно было обхватить ладонями, и с такой толщиной берёза росла почти до самой своей вершины, едва достигавшей двух метров. Вершину венчали короткие, извитые во все стороны ветки со скудной листвой. Весь ствол дерева, перекрученный, с шишкастыми наростами, от самого основания был покрыт ребристой корой коричневого цвета. Лишь у самой вершинки проглядывала белая береста, так украшающая эту породу деревьев. С первого взгляда всё дерево представлялось кряжистым, налитым могучей силой карликом, способным выстоять, не изменяясь во времени, целую вечность. Рассказывала мне Таня-остячка, что из древесины берёзок, срезанных на гольцах, кочевавшие в этих местах эвенки делали рукоятки для ножей. Слои в такой берёзе затейливо переплетаются, образуют красивую вязь, а сама древесина обладает особой крепостью и хранит в своей памяти годы и события, прокатившиеся через гольцы, на которых жило такое дерево.

С 15 августа открылся ягодный сезон. На заготовку брусники нас вывезли в бор на большой лодке-илимке, в которую погрузили бочки, нехитрый скарб ягодников и нас самих - трёх штатных сотрудников зверопромхоза с жёнами. Лодка меня очень заинтересовала своим необычным устройством. Собранная на крепких, вырезанных из еловых корней опругах-шпангоутах, она имела плоское дно, которое было закрыто плотным деревянным настилом. У верхней части обоих бортов был сделан настил из досок с шириной, достаточной для того, чтобы по нему мог свободно ходить человек. Пока нас тащил катер, Кузьма Вилентович Чухломин, местный житель, охотник промхоза, рассказал мне назначение этой лодки.

Хорошую, ходкую илимку мог сделать только мастер. Она должна иметь мелкую осадку, строго ровные обводы и чуть приподнятую в корме днище – «дёнку». Для меня, уже имевшего опыт изготовления местной плоскодонки, были непонятны эти особенности в строении илимки, поскольку для катера не составляло сложности буксировать за собой большую и тяжёлую лодку. Старый енисейский житель продолжил свой рассказ. Оказалось, что моторные лодки и катера появились на Енисее в пользовании у мелких организаций и местных жителей только в пятидесятые годы. Зимой товары и почту доставляли конным извозом по льду Енисея. А летом основной дорогой была вода. По Енисею и его притокам товары завозили на фактории и в дальние сёла илимками - на “бурундуке” и на шестах. В центре илимки, ближе к носу, устанавливали крепкую мачту, которую и называли “бурундуком”. К верхнему концу мачты привязывали верёвку, в которую впрягали коня, и там, где позволял берег, илимку тащили конём. На корме сидел рулевой - “кормовой”.

По мелким речкам с заросшими берегами илимку гнали шестами. На каждый борт становилось по одному человеку. Человек с шестом выходил по настилу на нос илимки, упирался шестом в речное дно и шёл так к корме, толкая лодку вперёд. Шестовые правили лодкой сами, без рулевого.

В назначенном месте разгружали привезённый товар, грузили илимку тем товаром, который нужно было доставить обратно (кедровые орехи, мёд, бочки и др.), и сплавлялись по течению. На илимках перевозили скот и доставляли с дальних покосов сено. Мне стало понятно особое отношение к устройству этой большой лодки. Строгие обводы нужно было выполнить для того, чтобы илимка не “забирала” при движении против течения в сторону. Это было очень важно при работе шестами. Плоское дно - мелкая осадка, необходимая при движении по мелководью. Приподнятая и в меру зауженная корма придавала лодке особую обтекаемость, и она при движении не “тащила” за собой воду. Правила построения илимки, верно служившей людям в своё время, отрабатывались веками. Пришедший на смену коню и шестовым мотор, современные скорости, катера и самоходные баржи отправили мастеров, строивших эти лодки, да и саму илимку, в недалёкое, но так быстро ушедшее от нас прошлое, в историю. На севере брусничные боры существуют многие десятилетия. К ним от Енисея проторены тропы, дороги, на брусничниках были построены землянки, а в наиболее богатых ягодниках - бараки. В тридцатые годы прошлого столетия во время сбора брусники в бараках жили сосланные в эти края заключённые.

К остаткам одного из таких бараков нас и привезли. Специально для этого лесник из ближайшей деревни приехал по берегу Енисея на лошади. С собой привёз хомут и верёвку. Из крепких берёзовых жердей соорудили волокушу, запрягли в неё лошадь и перевезли на ягодник пустые бочки и наши вещи. Вечер ушёл на то, чтобы сделать из бересты короба, которые вставили в рюкзаки. Нам, новичкам в ягодном деле, пояснили, что брусника “дошла” т.е., совсем поспела, её нельзя переносить в рюкзаке без жёсткого короба: она помнётся и потечёт соком.

Как оказалось, бересту легко можно было снять с дерева даже в это предосеннее время. Нужно было только выбрать чистое, без шероховатых наростов на бересте дерево и умело подрезать снимаемую берестяную пластину. Я быстро освоил это нехитрое дело. Утром мы вышли в бор. Я был поражён представшим перед нами зрелищем! Между редко стоявшими, вековыми соснами расстилался сплошной, не тронутый вмятинами, бескрайний, удивительной красоты ковёр: по зелёному полю сочно рассыпались бордовыми пятнами кисти ягоды-брусники! Ягода была крупная, спелая, легко снималась одним движением руки, нужно было только подставить ладонь, чтобы получить этот удивительный дар красоты и здоровья, которым бескорыстно и щедро делилась с человеком тайга. Короба быстро наполнились, и мы с женой вышли к стану. Теперь, не медля, нужно было “откатать” мусор - хвоинки и листики, которые неминуемо попадают в ягоду при сборке.

На двух полого поставленных жердях натянули кусок брезента и начали горстями высыпать на него ягоду. Ягодки катились вниз, в ведро, а на намокшем от сока брезенте приклеивались и листики, и хвоинки. Нужно было только во время их сбрасывать с брезента. К вечеру у нас была заполнена одна столитровая бочка, у наших напарников - по полторы. Сказывался опыт работы на ягоде. Полная бочка к утру давала небольшую усадку: ягода опускалась на дно, и сверху выступал тёмно-рубиновый сок. Бочка досыпалась до верха, в неё вставлялось дно и набивался обруч. Готовая для транспортировки и сдачи на склад продукция! Мы с супругой впервые вдоволь отведали брусники, от которой не бывает никакой оскомины, и напились густого, чуть терпкого сока этой божественной ягоды.

Через неделю вся бочковая тара, которую мы привезли, была заполнена и вывезена на волокуше на берег Енисея. Оставалось ждать нашего катера, который должен был прийти, как договорились, через два дня. Пользуясь предоставленным свободным временем, я, конечно, убежал в лес. Оказалось, что по краю бора, ближе к болоту, брусничник был сильно помят медведями. То и дело встречались большие кучки их помёта, в которых видны были целые ягоды, брусничные листья, хвоинки, мелкие веточки. Медведи поедали ягоду грубо, захватывая пастью кисти вместе с мелким мусором и листьями. На брусничнике кормились рябчики, которые отлетали от меня чуть в сторону, садились на ветку дерева, тревожно, мелодичной трелью свистели и с явным любопытством рассматривали расхаживающее внизу существо, которое, по их понятиям, не могло причинить им вреда - на деревья не влезало. Безбоязненно вели себя и молодые глухари. Если рябчики осваивали брусничник в самом лесу, то глухари держались по его краю, на границе с болотом. Старые мошники и копалухи проявляли осторожность, и подойти к ним близко не удавалось. Возможно, кто-то из них уже знал, что это двуногое существо может нести с собой опасность, но, скорее всего, опыт проживания в лесу подсказывал им, что всего необычного и нового нужно избегать, чтобы не попасть в беду.

В конце обширной сосновой гривы, по которой рос брусничник, начиналась согра - болотистая равнина, на которой небольшими куртинками и отдельными деревьями росли мелкие сосны. На согре я увидел шестёрку взрослых оленей и долго за ними наблюдал. День близился к вечеру. Маленькое стадо всё время перемещалось с места на место, пока не скрылось за очередной сосновой грядой. Я догадался, что оленям не даёт остановиться гнус - комар и мошка, и они идут по согре против ветра, который на открытом месте обдувает эту нечисть.

В назначенный день за нами пришёл катер с той же самой илимкой. Мы благополучно прибыли в Ярцево, сдали приёмщику ягоду и оставили для себя одну бочку на зиму. И чай, и кисель, и сок, и просто ягода-брусника украшали всю зиму наш скромный стол. А новый 1960-й год мы встретили специально приготовленным глухарём с брусникой. Ничего подобного, чем этот первый «брусничный» глухарь, я на своём столе больше никогда не видел и вкуснее блюда не пробовал. Может, мне это только кажется, много лет прошло, многое перевидал на своём веку, но бор, брусника, молодость, не испорченная кулинарными извращениями избалованного общества, оставили светлый, неизгладимый след в памяти о явлении, лишь однажды возникшем и оставшемся неизменным в своей сути навсегда.

К устью Сурнихи подъехал как раз перед сумерками. Порожистая на выходе к Енисею река была забита торосами, и я знал, что подняться к избушке по ней невозможно. Знал и о том, что по нижнему увалу к избушке в давние времена прорублена дорога - специально для проезда на лошади. Два раза проехал вдоль берега, пытаясь с реки определить просеку, но везде, как мне казалось, тянулась однообразная, припорошённая первым снегом серая стенка тайги. Решил поехать в едва наметившийся ниже устья реки прогал. Но Кузя, как только я повернул к берегу, утопая в снегу по колено, упрямо потянул влево. Я не стал мешать коню, полагаясь на то, что Кузя уже побывал в этих местах и знает дорогу.

Так оно и оказалось. За мохнатыми ёлками открылась хорошо заметная просека, которая уходила вверх, на угор, в сторону избушки. Это и была дорога. Свернул на неё, уверяя себя, что с Андреем Изокиловичем ничего не случилось, и я скоро увижу его лыжню. Конечно, думал я, пожилой, очень опытный охотник знал, что переходить через Енисей без дороги, по торосам, ему будет трудно, и выжидал время, когда проложат первопуток. Выехал на угор и сразу наткнулся на многочисленные следы, сплошь натоптанные по дороге.

Присмотрелся: следы были собачьи. Едва отъехал от реки, как прямо на меня на махах выскочили две рослые лайки. Собаки заметно нервничали, лезли в сани, прыгали, визжали, лизали моё лицо, а затем дружно убежали вперёд. Поведение их было необычным. Следов лыжни я нигде не заметил. В сердце забралось беспокойство и повисло напряжённой, тоскливой тяжестью. Подъехал к избушке, привязал коня. Около зимовья снег был плотно утоптан собаками. Дверь была сильно исцарапана, зауторы брёвен в дверном проёме обгрызены: собаки упорно пытались проникнуть в избушку. Около дверей снег был утрамбован, обильно полит собачьей мочой и превратился в лёд. Чтобы открыть дверь, пришлось разрубить этот “замок” топором. Открыл дверь, обсыпавшую меня намёрзшей изнутри изморозью.

В полосе слабого света, проникшего через дверной проём в полумрак избушки, высветилась стоявшая на нарах длинная домовина, в которой лежал человек. Рядом с нарами лежала крышка. В избушку заскочили собаки, начали визжать, полезли на нары, и я с трудом выпроводил их за дверь.

Мучил вопрос: что делать? Наступала ночь. Было ясно, что ехать обратно я смогу только на другой день. Ночевать на морозе я не рассчитывал и не взял с собой необходимых вещей. В избушке - замёрзший покойник, и тепло, как я думал, может навредить его внешности.

Вышел из избушки, надёжно прикрыл дверь. Распряг Кузю, привязал его у саней с сеном. Пока возился, стемнело. Вошёл в избушку, зажёг лампу. Осмотрелся. Спокойное, выбеленное морозом лицо Андрея Изокиловича было в хрустальном инее, покрывшем бороду. Я догадался, что, когда он умер, тепло ещё выходило от тела и в холодной избушке осело инеем на бороде и груди покойника. Перекрестился, накрыл тело одеялом, положил сверху кусок оленьей шкуры, чтобы лицо не оттаяло от тепла за ночь, накрыл домовину крышкой и растопил печку. Натаял в котелке снега, снял с шестика аккуратную сумочку с сухарями, заварил “баланду”, остудил и выставил собакам. Потом занялся своим ужином, но есть не хотелось. Почти всю ночь просидел, размышляя о жизни и смерти ярцевского мастера, о котором узнал много интересного и поучительного не только от знакомых охотников, но и от него самого.

Андрей Изокилович был лучшим во всей округе мастером по изготовлению камасных лыж и лодок. Во время войны ему, как мастеру особой профессии, необходимой для обеспечения промысловой работы в колхозе, выдали бронь. Андрей Изокилович изготавливал лыжи, лодки, выделывал кожи, плёл сети, охотился и рыбачил.

Я решился попросить его научить меня делать лыжи. Как и ожидал, он наотрез отказался что-либо показывать, сославшись на возраст, отсутствие материала и надобности в работе с лыжами и лодками. Но выручило наше соседское проживание. При любом удобном случае я шёл к нему в гости, рассказывал о своём увлечении охотой и связанной с этим ремеслом работой. Началось с того, что старый мастер рассказал мне свою технологию выделывания кожи телка, бычка и лося. Показал примитивную, но очень удобную мялку, которая была сделана из лиственничного обрубка и стояла в его дворе. Размеры мялки позволяли заправлять в неё половину отволоженной крупной шкуры для растяжки после квашения и дубления. Я с удивлением узнал, что полный процесс выделки хорошей кожи для ичигов занимает около ста дней! Узнал и о том, что обезволошивание лучше всего проводить вымачиванием сырой кожи в растворе золы от осиновой коры. А дубление требует терпения и навыка и является самым длительным процессом, чтобы не оставить в коже “сырца” и не задубить её “в горельник”. Пользуясь корой ивы и ели для дубления, можно было получить кожу красноватого или тёмно-коричневого цвета, а с добавлением в дубильный раствор ржавых гвоздей или чугунных опилок - чёрную кожу. Жёсткую кожу на подошву для сапог делали вымачиванием выделанной бычьей кожи в растворе берёзовой коры, снятой вместе с лубом.

Он показал мне сделанные им более пятнадцати лет назад “сары” - сапоги-заколенники, сшитые из конской шкуры мехом наружу. Резиновые сапоги с длинными голенищами появились в Ярцеве уже после войны. Тугуна, мелкую сиговую рыбку особых вкусовых качеств, в колхозе неводили осенью, по первым морозам, когда она шла на нерест. Для колхозных рыбаков и делал Андрей Изокилович сары. В летнее время в бане долгими неделями коптилась на холодном дыму сырая конская шкура. Прокапчивалась насквозь, становилась мягкой и совершенно не пропускала воду. Из такой шкуры выкраивался сапог с единственным швом и сшивался жилкой, приготавливаемой из оленьей или лосиной становой жилы. В воде жилка набухала и не пропускала в сапог воду. Рыбаки одевали на ноги сплетённые из конского волоса длинные чулки, потом сары и работали с неводом, простаивая в ледяной воде часами.

Особое искусство требовалось при изготовлении енисейских камасных лыж. Лыжи - вторые ноги охотника. Енисейская тайга отличается от остальных таёжных мест особо лёгким, пушистым снегом, который нередко остаётся таким в течение всей зимы. Лыжа должна быть тонко настроена, чтобы при ходьбе “отдавать ногу”, облегчая движение человека по рыхлому снегу. Андрей Изокилович выстрагивал лыжу из доски, выколотой из второго после заболони ряда ровнослойного елового бревна. Это была самая прочная часть дерева, без смолистых вкраплений. Лыжу делал, пользуясь только настругами - прямым и изогнутым. Носок и пятка выстрагивались толщиной в полсантиметра, под ступнёй - в два с половиной сантиметра. Под ступнёй, ближе к пятке, делался прогиб к ноге на 3-4 сантиметра, а носок и пятка имели полукруглые концы, загибались в станке и закаливались. После этого на лыжу наклеивался камас. “Работа” лыжи заключалась в том, что при погружении под тяжестью человека в снег часть лыжи под ступнёй и пятка прогибались. Как только человек начинал поднимать ногу, прогиб под ступнёй амортизировал, приподнимая центр лыжи, а пятка, распрямляясь, подталкивала лыжу вперёд, так как волос камаса не давал ей скользить назад. Лыжа “играла”, как бы сама выталкивалась из снежной ямки, помогая охотнику продвигать её вперёд.

Продолжение следует...